Журнал Берлинский Телеграф

Хрустальная ночь глазами очевидцев

«Трое эсэсовцев вошли в магазин моего дяди и потребовали отдать им ключи. Но мой дядя – Моисей Цвик – отказался. Тогда они выбили ему все зубы, забрали ключи, и он никогда больше не смог переступить порог своего магазина. Таков был конец фирмы «Ури и Цвик».

Меня арестовали и заключили под стражу в девятом округе, в школе верховой езды на Прамергассе, вместе с тысячью других евреев, которых хватали по до­мам: многие были в пижамах и белье. Около трех часов утра они освободили тех, кому не было 18 лет, и тех, кто был стар­ше 60-ти, и велели идти по домам. Однако снаружи собралась толпа и ждала нас. Полицейский офицер в высоких чинах согласился взять нас под защиту, но лишь на то время, что он будет считать до десяти. Я кинулся бежать. К счастью, я был спортсменом», – вспоминал Макс Ури, сын торговца мануфактурой. В 1938 году ему было 17 лет.

Согласно данным всегерманской переписи населения, 16 июля 1933 года на территории Германии проживало 503 900 евреев, около 70 % из них  в городах. 50 % всех евреев жили в 10 крупнейших городах Германии: около 160 000 в Берлине, око­ло 26 000 во Франкфурте-на-Майне, около 20 000 в Бреслау, около 17 000 в Гам­бурге, почти 15 000 в Кельне, около 13 000 в Ганновере и около 12 000 в Лейп­циге. В 1933 году правительство Германии приняло ряд антиеврейских законов, ограничивающих права евреев Германии зарабатывать себе на жизнь, пользоваться полными гражданскими правами и правом на образование, в том числе был принят Закон о восстановлении профессиональной гражданской службы, который запрещал евреям работать на госу­дар­ственной службе. В 1935 году были приняты Нюрнбергские расовые законы, лишившие немецких евреев гражданства и запрещавшие евреям вступать в отношения с немцами. Начался массовый исход евреев из Германии. С момента прихода нацистов к власти до Хрустальной ночи Германию покинуло 213 тысяч евреев. В августе 1938 года немецкие власти провели массовую депортацию из Германии евреев польского происхождения.

Среди тысяч евреев, оказавшихся без средств к существованию на польско‑не­мецкой границе, была семья Зенделя и Ривки Гриншпан, польских евреев, которые эмигрировали из Царства Польского в 1911 году и поселились в Ганновере. Глава семьи оказался в трудном положении – у него на руках были семь дочерей и сын. Их семнадцатилетний сын Гершель жил в это время в Париже с дядей. 3 ноября он получил открытку от своей сестры из Польши, описывающую высылку се­мьи: «…Хотя нам не сказали, что случилось, но мы видели, что все уже решено. … Мы без гроша. Не могли бы вы с дядей прислать что-нибудь в Лодзь?»

Еще через несколько дней Гершель получил открытку от отца: «До сегодняшнего дня наше трагическое положение не изменилось. В пятницу вечером нас отправили из Ганновера. Крики и стоны могли бы поднять мертвых. Но это не помогло. Утром в Шаббат нас остановили в чистом поле, а потом погнали дальше, и это было душераздирающее зрелище. Потом мы должны были разместиться в бараках, спать на мешках с соломой. Одеяла нам дали, но поверь, милый Герман, что долго так продержаться невозможно. Мы оказались в Польше на мели, без копейки денег. Не мог ли бы ты прислать сколько-нибудь? Заранее благодарен. Отец». Аген­ты гестапо вели слежку за Гриншпаном, им удалось изъять открытку.

8 ноября 1938 года в своем дневнике во­сем­надцатилетняя жительница Вены Рут Майер запишет: «Маленький семнадцатилетний эмигрант совершил покушение на немца, советника дипломатической миссии. Он польский еврей. О Господи! Настроение опять подавленное, атмосфера напряженная. Евреи, как загнанные зверьки, пробираются вдоль стен домов. Все будто вымерло. Евреи из дома не выходят. Мы все боимся, что они набросятся на нас с кулаками, ведь поль­ский еврей хотел убить немца». Рут Май­ер погибнет в Освенциме в 1942 году. Кто он – этот маленький еврей?

Гершель Гриншпан

Семнадцатилетний Гершель Гриншпан эмигрировал во Францию из Германии. Французские власти предупредили его, что он живет в стране незаконно и должен покинуть страну, иначе будет депортирован. Но он привлек к себе внимание агентов гестапо, так как встречался с третьим секретарем немецкого посоль­ства Эрнстом фом Ратом в баре для гомосексуалистов. Гриншпан жил у дяди, не работал, и фом Рат поддерживал его ма­териально. Агенты гестапо взяли Гершеля в оперативную разработку, и им удалось продлить срок его проживания во Франции. Сведения об этом содержатся в материалах допроса американским прокурором Робертом Кемпнером в ходе Нюрнбергского процесса агентов гестапо, которые вели слежку за Гриншпаном. И когда Гейдрих отдал приказ ше­фу гестапо Мюллеру провести в столицах европейских государств оперативные мероприятия, чтобы наметить не­мец­кого дипломата, которого можно бы­ло ликвидировать, было принято ре­ше­ние использовать Гриншпана для по­ку­ше­ния на немецкого посла в Париже.

«Дорогие мои! Я не мог поступить иначе – мое сердце обливается кровью с того момента, как я узнал о страданиях 12 ты­сяч моих единоверцев. Да простит меня Бог, и я надеюсь, что вы меня простите. Гершл», – пишет Гриншпан в ответ, получив утром 7 ноября через агента гестапо открытку от отца. Агент сообщил, что 12 тысяч польских евреев были де­пор­тированы из Германии в Польшу. Он описал, как эсэсовцы палками гнали евреев к границе Польши, как в течение трех дней они находились под открытым небом. Агент призвал Гриншпана отом­стить за унижения и издевательства над евреями и убить германского посла. От него Гриншпан получил деньги, чтобы купить пистолет. Наступил завершающий этап операции по ликвидации фом Рата, и Гейдрих выехал в Париж.

Гриншпан пошел в магазин, купил пистолет и отправился к германскому по­сольству. Система охраны посольства была тщательно продумана. Его территория была обнесена высокой оградой, вдоль которой по внутреннему периме­тру патрулировали эсэсовцы с овчарками. У ворот посольства с внешней стороны дежурила французская полиция, а с внутренней стороны находилась немецкая охрана. Когда посетитель входил на КПП, он сообщал дежурному офицеру причину своего посещения и называл фамилию дипломата, с которым у него была назначена встреча. У посетителя проверяли документы, его тщательно обыскивали. Дежурный офицер по телефону связывался с офицером службы безопасности, который находился вну­три посольства. Офицер звонил немецкому дипломату, с которым была назначена встреча. Если дипломат подтверждал договоренность о встрече, то охран­ник сопровождал посетителя к зданию посольства. Двери посольства откры­ва­лись автоматически по команде внутренней охраны. В вестибюле посольства на­ходился офицер службы безопасности, имелась комната дежурной охраны, а ря­дом находился специальный кабинет, где посетитель мог встретиться с немецким дипломатом. Офицер проверял документы посетителя, охранник обыскивал его, а затем посетителя отводили в кабинет для встречи с дипломатом.

Гриншпану удалось легко преодолеть систему охраны посольства, у него не проверяли документы, его никто не обыскивал. Когда Гриншпан зашел на КПП по­сольства, то заявил, что у него есть важное сообщение для графа Иоганнеса фон Вельчек. Дежурный офицер приказал охраннику провести Гриншпана к по­сольству. Через внутренний дворик Грин­шпан прошел к зданию посольства, и его пропустили в вестибюль. Офицер службы безопасности объяснил Гриншпану, что германского посла нет, но его отведут к секретарю посольства, которому он сможет передать свое сообщение. Офицер назвал охраннику номер кабинета фом Рата и приказал ему отвести туда посетителя. Когда Гриншпан вошел в кабинет, он выпустил всю обойму пистолета в фом Рата, который получил касательное ранение в плечо и проникающее ранение в брюшную полость. Немецкая охрана вы­звала криминальную полицию. Когда французские полицейские вошли в кабинет, они увидели фом Рата, который лежал на полу. Гриншпан в полуобморочном состоянии сидел на стуле, на столе лежал пистолет. При обыске в кармане Гриншпана нашли его письмо к родителям и открытку, которую он получил от отца. В отделении полиции Гриншпан заявил: «Я ре­шил убить сотрудника германского по­соль­ства в знак протеста, чтобы обратить внимание мира на то, как в Гер­мании обращаются с польскими евреями».

Фом Рат был доставлен в госпиталь, французские врачи сделали ему операцию. Состояние фом Рата не вызывало особой тревоги, но, поскольку фюрер приказал очистить арийскую расу от скверны гомосексуализма, фом Рат был обречен. Гейд­рих послал Мюллеру в Берлин сообщение по телетайпу о том, что фом Рат находится в больнице. Мюллер позвонил Гитлеру, который в этот день приехал в Нюрн­берг. Гитлер приказал направить в Па­риж бригаду врачей под руководством его личного врача профессора Карла Брандта. Врач-изверг Брандт использовался Гитлером для выполнения «деликатных» поручений.

 

Во второй половине дня врачи на личном самолете фюрера вылетели в Париж и взяли лечение раненого в свои руки. На следующий день в Париж прилетела мать фом Рата, но Карл Брандт приказал не допускать ее к сыну. Утром 9 ноября профессор Брандт отдал распоряжение подготовить фом Рата для переливания крови. Но «по ошибке» фом Рату стали переливать кровь, которая не соответ­ствовала его группе крови. В 17 часов после третьего переливания крови пациент скончался. Профессор Брандт вы­пол­нил все необходимые формальности, связанные с констатацией его смерти от полученных ранений, позвонил из германского посольства в Берлин и сообщил Гейдриху о смерти фом Рата.

Хрустальная ночь

7 ноября в вечернем экстренном выпуске нацистской газеты «Фолькишер беобахтер» в редакционной статье был брошен призыв к погрому: «Германский народ сделал необходимые выводы из вашего преступления. Он не будет терпеть невыносимую ситуацию. Сотни тысяч евреев контролируют целые секторы в немецкой экономике, радуются в своих синагогах, в то время как их соплеменники в других государствах призывают к войне против Германии и убивают наших ди­пло­матов». 8 ноября все утренние газеты рейха писали: «Гнусный еврейский убий­ца Гришпан вызвал священный гнев немецкой нации». В июле 1938 года ге­стапо начало подготовительную работу по организации еврейского погрома. Специальными белыми надписями отмечались еврейские магазины, которые должны были быть разгромлены. Синагоги, которые стояли отдельно, планировалось сжечь, а те синагоги, которые были окружены немецкими строениями, подлежали разгрому. Составлялись списки десятков тысяч богатых евреев, которые подлежали аресту. Три крупнейших конц­лагеря – Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен – к октябрю 1938 были значительно расширены, чтобы принять тысячи но­вых заключенных.

Так случилось, что этот день совпал с годовщиной «Пивного путча», произошедшего в 1923 году и отмеченного как знаменательный день в календаре национал-социалистов. Руководство партии нацистов, собравшееся в Мюнхене на торжественную церемонию, решило ис­поль­зовать этот случай как предлог для начала погрома. Министр пропаганды Йозеф Геббельс, главный зачинщик погрома, объявил собравшейся нацистской «старой гвардии», что «мировое еврейство» устраивает заговор с целью совершения покушения, «фюрер решил, что … вы­ступления не должны быть подготовлены или организованы партией, но до какой бы степени не дошел их беспредел, им не будут препятствовать».

Слова Геббельса были восприняты как команда к началу погрома. После его речи присутствовавшие на торжестве руководители региональных нацистских организаций выработали инструкции для своих отделений на местах.

Насилие началось в разных частях рейха  вечером 9-го и ранним утром 10 но­ября. В 1 час 20 минут ночи Гейдрих, будучи начальником полиции безопасности, по­слал в полицейские управления и участ­ки, а также руководителям СА срочную телеграмму, содержащую распоряжения по поводу предстоящего бунта. Отделения СА и гитлерюгенда по всей аннексированной Германией территории разрушали еврейские дома и частные предприятия, члены многих подразделений переодевались в гражданскую одежду, чтобы поддержать измышления, будто бы беспорядки являлись «реакцией возмущенной общественности». Несмотря на явно выраженную стихийность насилия и местный оттенок, который приняли погромы в различных регионах рейха, руководством к действию были специальные инструкции Гейдриха, преду­преждавшие о том, чтобы «стихийные» бунты не затронули жизнь или имуще­ство нееврейских граждан; иностранцы, даже евреи, не должны были стать жерт­вами насилия. Предписывалось также накануне варварского разрушения синагог и других владений еврейских общин вывезти из них все архивы и передать их службе безопасности. Кроме того, было приказано руководству полиции арестовать столько евреев, сколько могли вместить местные тюрьмы, главным образом интерес вызывали молодые здоровые мужчины.

Сотни синагог на территории Германии и Австрии были сожжены той ночью на виду у всех, включая пожарных, которым было приказано вмешиваться только в случае угрозы распространения пожара на здания, расположенные ря­дом с синагогами. СА и члены организации гитлерюгенд разграбили и разбили витрины приблизительно 7 500 магазинов, принадлежавших евреям. Во многих районах еврейские кладбища стали особым объектом надругательства. Серьезным разрушениям подверглись Берлин и Вена – города, где проживали две наиболее многочисленные еврейские общины Германии. Толпы солдат СА слонялись по улицам, нападая на еврейские дома и подвергая евреев публичному уни­жению. Хотя убийство не упоминалось в приказах, в ночь с 9 на 10 ноября по меньшей мере 91 еврей был убит. Полицией было зарегистрировано большое число изнасилований и самоубийств.

Эрих Кестнер, немецкий писатель и сценарист, вспоминает: «Ночью я ехал на такси домой вдоль Курфюрстендамм. По обеим сторонам улицы стояли мужчины и ударяли железными палками по витринам. Повсюду был слышен треск стекол. Это были эсэсовцы в черных галифе и высоких сапогах, но в гражданских пиджаках и шляпах, сосредоточенно выполнявшие свою работу. На каждого приходилось четыре-пять фасадов. Они поднимали палки, ударяли несколько раз и затем переходили к следующей витрине. Прохожих не было видно.

Трижды я останавливал такси, желая выйти. Трижды из-за деревьев показывался полицейский и энергично требовал, чтобы я оставался в автомобиле и продолжал поездку. Трижды я объяснял, что могу выходить, где хочу, и именно это будет верным, если в открытую происходит подобное хулиганство. Трижды рявкало: «Криминальная полиция», захлопывалась дверца такси, и мы ехали дальше. Когда я в четвертый раз захотел остановить машину, шофер возразил. «Бессмысленно, – сказал он. – И, кроме того, это сопротивление государственной власти…»

Партия начала, пусть даже ночью и в гражданской одежде, на улицах те дей­ствия, которые до того преследовались бы как противозаконные, и немецкая полиция покрывала преступников. В ту же ночь те же преступники под прикрытием тех же полицейских обратили в пламя синагоги. И на следующее утро вся немецкая пресса сообщила, что население таким образом спонтанно выразило свой гнев. В одно и то же самое время по всей Германии…

«В 1938 году компания моего отца была немедленно «арианизирована», и мне больше не позволялось ходить в школу. 10 ноября мой отец и брат Густль были арестованы. Отца забрали в школу на Кенонгассе, а когда на следующий день он вернулся, его волосы были белы как снег. Густля депортировали в концлагерь Дахау. Сейчас трудно понять, как мой отец не понимал, что происходит. Возможно, это из-за того, что его отпустили. Кроме того, я думаю, что отец устал от скитаний. В молодости он уехал в Японию, затем вернулся в Вену; возможно, он просто не хотел уезжать и начинать все заново. Однажды отец сказал – я прекрасно помню его слова: «Я никогда не причинял никому вреда, и никто мне ничего не сделает». Таков был его взгляд на мир», пишет в своем дневнике Эдит Брикелл. В 1938 году ей было пятнадцать, и она ходила в реформистскую школу в Вене.

Гертруда Критцер родилась в 1923 году в Крумбахе. Ее выслали в Вену прямо перед Хрустальной ночью. Она вспоминает: «Я шла домой из корабельной школы вместе с отцом. На рыночной площади мы увидели моего учителя иврита – я успела сходить к нему на занятия лишь дважды до того, как их запретили. Он сидел на стуле, который был поставлен на стол. Этот человек страдал эпилепсией, и люди в форме выбрали его специально. Они отрезали ножницами его бороду, по лицу его текла кровь, а они снимали его, вероятно, для «Штурмовика» – антисемитской газеты – и кричали ему: «Покажи уши, у вас не бывает маленьких ушей!» По всей видимости, на фотографии они увеличили уши и представили его в «Штурмовике» как уродливого еврея. Один раз увидев та­кое, забыть это невозможно».

Из дневника Рут Майер: «Они нанесли нам удар! Вчерашний день – самый страшный из всех, какие мне довелось пережить. Теперь я знаю, что такое погромы, знаю, на что способны люди. Люди, сотворенные по образу и подобию Божию.

…Прежде всего – грузовик с евреями, они стояли в кузове, как убойный скот! Это зрелище я не могу и не хочу забывать никогда! Народ молча глазеет. Они избивали, хватали людей, крушили скарб в квартирах. Мы все, землисто-бледные, сидели дома, а с улицы к нам приходили евреи, точь-в-точь как жи­вые трупы.

Сегодня я прошлась по тесным переулкам. Прямо как на кладбище. Все вдребезги разбито, еврейские магазины заколочены досками и брусом.

Плакат: «Оборудование в этом кафе арийское. Поэтому – не ломать!»

И хотя нам всем приходится носить желтый знак, они все равно не отнимут у нас самое сокровенное – наш мир, который мы носим с собой. Потому-то и вымещают свою злобу на оконных стеклах, крушат их и орут: «Жид, подохни!»

Эпилог

В июне 1940 года в Париж вошли войска вермахта, и тюрьму, в которой сидел Грин­шпан, эвакуировали. Но в Тулузе транспорт с заключенными настиг специально посланный отряд СС, и Гриншпан был доставлен в берлинскую тюрьму «Моабит». Следователи начали готовить материалы о связи Гершеля Гриншпана с Давидом Франкфуртером, который убил видного нациста Вильгельма Густлова в 1936 году. Геббельс готовил показательный судебный процесс, который должен был подтвердить существование всемирного еврейского заговора. Винсент Моро-Жафьери, адвокат Гриншпана, письменно изложил Геббельсу следующую линию защиты: «Гриншпан находился с фом Ратом в интимной связи, и покушение явилось его местью фом Рату за измену». Геббельс доложил Гитлеру содержание документа, который подготовил адвокат. Из досье гестапо Гит­лер знал, что фом Рат являлся гомосексуалистом, поэтому он высказал со­мнение в целесообразности проведения показательного процесса. Геббельс предложил отстранить Винсента Моро‑Жа­фьери от участия в процессе. Но тут возникло новое затруднение – нацистский прокурор обнаружил, что Гриншпан был вывезен из Франции в Германию без соблюдения соответствующих юридических процедур. Прокурор потребовал, чтобы Гитлер лично подписал приказ о проведении процесса над Гриншпаном. Гитлер такой приказ не решился подписать – проведение показательного процесса было отменено. Гершель Гриншпан был переведен в лагерь Заксенхаузен, где разделил судьбу шести миллионов евреев, которые погибли в огне Холокоста.

Автор: Самоил Дувидович, член Союза журналистов Германии

chefredakteur

член Союза журналистов Германии 2014

Click to listen highlighted text!